1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 PLG_CONTENT_EXTRAVOTE_LABEL_RATINGPLG_CONTENT_EXTRAVOTE_LABEL_VOTE

Ее имени не донесла до нас история. Однако ее судьба стоит отдельного разговора.

В ее судьбе было столько, сколько хватило бы на несколько долгих полноценных жизней: и мрачные годы плена, и яркие счастливые дни большой любви, любви из того же ряда, что любовь Ромео и Джульетты или Тахира и Зухры, и невосполнимые потери, и неоценимые приобретения, и последнее в ее жизни решение, трагическое, однако выбранное, как и многие иные, самостоятельно и вполне объяснимое.

В 1484 году казанский хан Ильхам-Али, правнук ордынского хана Улу-Мохаммеда, в результате дворцового переворота, одного из многих, случившихся в Казани в период существования ханства, был низложен и едва унес подобру-поздорову ноги. На престол с помощью полков великого князя московского Ивана Третьего был посажен Мохаммед-Амин, сын умной и властной ханум Нурсалтан. Мохаммед-Амин был "названным сыном" великого князя, проводил политику, выгодную Руси, и вообще, как говаривали тогда, "плясал под курай московитов". Этим он очень быстро нажил себе среди казанской знати множество недоброжелателей и в результате очередного переворота вынужден был оставить престол и бежать в Москву. На ханство вновь был избран Ильхам, недалекий и безвольный, которым, как справедливо полагали влиятельнейшие беки и мурзы, можно было управлять посредством Диванов - ханской Думы, двигая его, словно легкую фигуру по шахматной доске. Однако уехал в 1484 году Ильхам один, а вернулся с 1485-м вдвоем с женой.


Скорее всего, встречали царских особ близ аула корабелов и плотников Биш-Балта, там, где Казанка смыкалась с Волгой. Здесь к их судну присоединились и сопровождали до самого Кремля десятки людей. челноков, лодок и лодочек, украшенных цветастыми шелковыми ленточками и просто кусочками крашеной материи. Против одной из воротных башен в два яруса, на макушке которой, несмотря на день, горел корабельный огонь-маяк, судно с Ильхамом и его женой причалило к берегу, и десятки людей, кинувшись к судну, на руках вынесли его на сушу. Молодые сошли на землю и в окружении шейхов, имамов и мулл пошли по настеленным прямо на землю коврам к ближайшей проездной башне. Закричал-запел, как только они вошли в город, муэдзин с высокого минарета, казачьей пикой прокалывающего небо, призывая правоверных к благодарственной молитве Всевышнему. И воздав хвалу Творцу, хан и ханум вошли через арочные ворота дозорной башни в ханский двор - сердце Казани.

Время для ханских жен течет медленно, день за днем, и каждый похож один на другой, словно братья-близнецы. Раньше, лет триста назад и по более, как свидетельствовал еще в первой четверти X века Ахмед ибн-Фадлан, сажали ханы булгарские при приеме послов иноземных или еще в каких торжественных случаях жен своих рядом с собой, и будто бы слово ханум равнялось ханскому, ну, может и не совсем, но все же.

Ко времени, о котором идет речь, обычай сей подзабылся, и вроде бы и вольны были в своих желаниях жены ханские и никто их за руку не держал - так нельзя и эдак не можно, - однако со двора никто из них без особой на то нужды не отлучался и разговоров пустых с людьми сторонними не вел.

Три года прожила с Ильхамом его жена, будто в дреме или оцепенении каком. И может, так продолжалось бы и дальше, день за днем, год за годом, словно капельки воды с сосульки, однако в мае 1487 года пришло неожиданное пробуждение.

Это был год, единственный за все время существования Казанского ханства (исключая, конечно, октябрь 1552-го), когда русским войскам удалось войти в Кремль, да и то, кажется, не без помощи самих казанцев. Ничего не подозревающий Ильхам был за трапезой и, хмельной от выпитого вина - а Коран не запрещал мусульманам употреблять слабоалкогольные напитки и не регламентировал их количество, - не сразу понял, что случилось, а когда понял, то уже трясся в русской колымаге - прообразе кареты - по ухабистому Аракчинскому юлу, и за стволами придорожных деревьев мелькали яркие блестки реки Итиль.

В другой колымаге ехала под охраной русских приставов его жена с несколькими девушками-прислужницами, не пожелавшими расстаться с любимой ханум. Об этом факте сообщает нам в своих "Записках о Московитских делах" барон Сигизмунд Герберштейн, австрийский дипломат, получивший разрешение у московского государя использовать для своих сочинений архивные материалы. Русские летописцы были лаконичней.

Так, Тверская летопись сообщала под 1487 годом, что "Князь великий Иван Васильевич посылал ратию на Казань... град взял, а царя с царицею и с царевичи (имеются в виду два брата Ильхама, Мелик-Тагир и Худай-Кул.) на Москву привели". Издавна на Руси было два места, куда свозили уголовных и государевых преступников, сумевших изведать плаху или кол: Белоозеро да Вологда. Ильхамовы братья-царевичи были "устроены" в древней Белоозерской пустыни - самом краю света, - а царственная чета была сослана в Вологду. "И заточи князь великий царя и со царицею на Вологде... Тамо же в заточение умре царь. И се... бысть... в лето 1487-е...", писал автор "Казанской истории".

Судя по всему, казанских полонянников вряд ли держали в каком-нибудь подвале, прикованными к стене цепями. Скорее всего, жили они в специально отведенном для таких гостей дворе при справных яствах и питье - все ж особы-то царственные, - однако, несомненно, находились они под круглосуточной охраной или, как говаривали в те времена, "под приставами". Несмотря на сносные условия, Ильхам как-то быстро сдал, скис, таял прямо на глазах и тихонечко помер. А полонянка-царица жила. Жила наперекор всему.

Приезжали бородатые бояре от великого князя, в высоких шапках и богатых шубах на собольих пупках, садились по лавкам и вели через толмача-переводчика долгие нудные беседы, склоняя бывшую царицу к вере православной.

Молчала полонянка.

Приходил седой книгочей-летописец, раскладывал пожелтевшие от времени и порченные мышами свитки, говорил по-тюркски, что-де великий кыпчакский воитель Бату, внук Чингизов, коий брал Киев град две с половиной сотни лет назад, не порушил в захваченной столице земли русской ни единого храма православного, ибо и сам исповедовал веру толка христианского, а значит, и тебе, мол, ханская вдова, веру сию принять не зазорно будет, - молчала пленница. Так и не стала она ни Ириницей, ни Дарьей. А ведь не выдерживали и мужчины. Брат Ильхамов, царицын шурин Худай-Кул, что заточен был на Белоозере, веру христианскую все ж принял, Петром Ибрагимовичем стал; полвека спустя попросится в веру православную еще один царственный полонянник, последний казанский хан Едыгер. Вдова же Ильхама выдержала все. И когда через долгих 14 лет заточения прибыл по ее душу гонец из Москвы от великого князя и повелел его именем немедля собираться ехать в Москву, бывшая царица, бесстрашно глядя прямо в глаза гонцу, ответила коротко:

- Я готова.

Может, рассказанное мной выше происходило и несколько иначе. В деталях. Однако факт остается фактом: царица-полонянка, потерявшая в вологодском заточении мужа, не поддалась ни увещеваниям, ни, возможно, угрозам и не изменила собственной вере, и через 14 лет была освобождена из плена и привезена в Москву. И здесь встретилась она с бывшим и будущим казанским ханом Мохаммед-Амином.

Их встреча была не случайной. Мне кажется, что до 1501 года Мохаммед-Амин и вологодская полонянка хотя бы единожды, но виделись. Может, это произошло в 1487 году, когда ее с мужем вывозили из Казани, может, Мохаммед-Амин мог видеть ее раньше, ибо если и были у ее мужа Ильхама и Мохаммед-Амина разные матери, то отец-то у них был один - казанский хан Ибрагим. И вряд ли только соблюдение старинного тюркского обычая, гласящего, что "жены твоего брата становятся твоими женами, а его дети - твоими детьми", двигало Мохаммед-Амином, когда он на протяжении многих лет неоднократно просил великого князя Ивана Васильевича отпустить жену Ильхама из заточения и отдать ему в жены. К просьбам Мохаммед-Амина примешивалось, кроме чувства долга, еще одно чувство, против которого не существует в мире - и слава Богу - ни сладу, ни какого-либо лекарства. Имя чувству сему - любовь.

"И взя за себя Махметемин жену за себя сноху, большего брата своего царицу, Алехама царя, у великого князя из заточения, из темницы, с Вологды, - писал автор "Казанской истории". - Махметемину же царю люба бысть братня жена велми". Бывшая полонянка быстро оттаивала после 14 лет заточения и вскоре, как бы проснувшись от долгого сна, увидела, что она - снова ханум, царица, а муж ее, Мохаммед-Амин, - ее спаситель и не в пример Ильхаму мужествен и красив. И к чувству благодарности за спасение пришло к ней чувство любви.

Это была большая, настоящая и взаимная человеческая любовь. Они были неразлучны: хан и дня не мог обойтись без жены, а новая царица души не чаяла в муже. По словам автора "Казанской истории", уделившего на своих страницах место только двум женщинам - ей и несравненной Сююмбике, - жена Мохаммед-Амина не отходила от него ни на шаг и "висла у него на шее". Она стала казанскому хану не только женой, но и другом, помогающим ему во всех его делах и начинаниях. По некоторым сведениям, в 1506 году, когда новый московский государь Василий Иванович привел почти стотысячную рать и встал под Казанью, царица самолично ездила в Прикамские земли собирать ополчение для защиты столицы.

Счастье их было долгим, однако все мирское имеет начало, а следовательно, и конец. Подошло к закату и счастье бывшей полонянки: в 1515 году заболел незнаемой болезнью Мохаммед-Амин. Через год он слег, и она с ужасом стала замечать, что во взоре любимого поселилась мука. Лекари, собранные со всех концов державы, только печально разводили руками: не в нашей власти, мол, помочь хану, будем-де надеяться на милость Всевышнего.

Мохаммед-Амин умер в сентябре 1518 года. Он был похоронен, согласно последним сведениям казанских ученых, близ стен ханского двора западнее нынешней башни Сююмбике. Здесь археологические раскопки, проводившиеся в 1977 году, выявили остатки четырех белокаменных мавзолеев-усыпальниц, две из которых принадлежали казанским ханам Махмутеку и Сафа-Гирею, а третья - предположительно Мохаммед-Амину. Согласно достоверным историческим сведениям, смотрителем усыпальницы Мохаммед-Амина был выдающийся казанский поэт первой половины XVI века Мухаммедьяр.

И потекли для царицы-вдовы долгие дни, наполненные тоской и безысходностью, и жизнь без Мохаммед-Амина утратила для нее всякий смысл. Все, что должно было случиться с ней в этой жизни, - уже случилось: были долгие годы плена, целые годы счастья, и была любовь, которая приоткрыла для нее крохотную дверцу, о существовании которой могли догадываться лишь единицы, а большинству людей и видеть-то никогда не приходилось; дверцу, ведущую в счастье, которое, в конечном итоге, есть Истина и есть Бог. И она, нет, не шагнула в эту дверцу, она лишь увидела, что за ней Бог, а кто увидел лик Божий - должен умереть.

" Того же месяца царица, - сообщает нам "Казанская история", - с печали умре, зелия (яда) вкусив".

Вот такая история...


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить